— На досуге посчитайте. Каждая — сутки. Это только здесь. Кое-что было и раньше. Я не хвалюсь, а говорю, что за это время многому научилась.
Девушка по-прежнему смотрела на нее с легким, высокомерным презрением:
— Я при чем?
Леся сделала небольшую паузу, чтобы слова ее прозвучали убедительнее:
— Здесь одной нельзя. Одиночка — самое тяжелое наказание. А ты, — она намеренно сказала этой гордячке «ты», — сама в нее рвешься, хотя рядом с тобой люди. Сдадут скоро нервы, заест тоска, и сама не заметишь, как сломаешься… — Леся сказала это и отвернулась, будто черту подвела: мое дело предупредить, твое — решать. Но в словах ее была правда, и даже толстенькая Яна своим красивым голосом подтвердила:
— Говорят люди: одинокую волчицу и плохой охотник подстрелит.
— Я не волчица, — обидчиво сверкнула темными глазами девушка.
Леся улыбнулась примирительно:
— Зато охотники идут по твоему следу. И неплохие, заметь.
В камеру вползли ранние сумерки. Там, на воле, было еще совсем светло, а здесь уже тени легли по углам, зачернили стены. Впереди был длинный однообразный вечер. И тишина, прерываемая лишь мерными шагами часового.
Разговор оборвался. Леся и не хотела его продолжать: на правах старожила она дала новенькой совет, а последовать ли ему — пусть сама решает. Она тихо, для себя, запела песню. Песня была о том, как тоскует человек, которому не дано стать соколом, и нет у него крыльев, чтобы покинуть землю и подняться в небо, далеко-далеко, за синие тучи. Вплелись в песню тоска и бессилие.
— Хорошо поешь, — задумчиво протянула девушка. — Ну-ка, еще…
— По заказу не могу. — Леся чуть приметной улыбкой смягчила резкость.
Потом за нею пришли.
Леся кивнула Яне и вышла из камеры, даже не взглянув на новенькую.
Когда затихли шаги, девушка повернулась к Яне.
— Кто она такая? — спросила властно.
— У нее и спрашивай, — недружелюбно ответила Яна. Она заметила, что Леся почему-то пререкалась с новой, не совсем было понятно почему, но симпатии ее были на стороне веселой и общительной Леси. Ишь ты, новая, как сова, уставилась, будто хочет испугать ее. Недаром Гнат говорил, что все городские девушки бесстыжие. А эта была тоже из городских, хоть и надела вышитую блузку. Ручки нежные, с такими за плугом не походишь, грасу [44] они не удержат. Вот Леся — другое дело, эта своя, хуторская, хоть и учительница. Гнат говорил…
— Откуда эта дивчина? — резко прервала неторопливые размышления Яны новая.
Яна лениво повела плечом.
— Может, со Львова, а то и из Ужгорода. Говорила еще как-то, что в Стрые жила. А еще вроде бы бывала в Каменце…
— Ты что, издеваешься? — вскипела новенькая.
Яна с медлительным равнодушием посмотрела на нее в упор. Ишь ты, губы дергаются, будто у припадочной. Куда и красота подевалась. Правду Гнат говорил, что настоящие украинцы на хуторах живут, а в городах те, кто омоскалился, забыл про этот, как его… дух предков…
— Так я же не знаю точно. Леся-учителька — так ее называют. Если хочешь про нее больше узнать, спроси у самой, когда вернется.
Леся пришла через несколько часов, и походка у нее была медленной, неровной, неуверенной. Казалось, идет по шаткому настилу и боится поскользнуться. Куталась она в платок, туго наброшенный на плечи, на щеках играл яркий, нездоровый румянец. Она устроилась на койке, повернулась лицом к холодной стене и не проронила ни слова. А утром поднялась снова бодрая, в глазах — смешливые искринки.
— Ну вот, подруженьки, — звонко проговорила, — бог даст, скоро я вас покину.
Яна широко раскрыла свои круглые глаза, изумленно уставилась на Лесю.
— Следователь сказал?
— Пока нет, но я сама чую: к этому дело идет.
— Передашь тогда весточку моему Гнату, — мечтательно протянула Яна, — расскажешь ему, как я его кохала, как в этих стенах сырых только про него одного и думала…
— Обязательно, — охотно пообещала Леся, — если бродит еще твой Гнат по лесам да встречусь с ним на узенькой дорожке, то передам, как ты страдала и молилась на него, как на икону… Может, и помилует меня, не прирежет, — неожиданно добавила она.
— Да что ты! — встрепенулась Яна. — Мой Гнат не такой…
— Ага, — продолжала иронизировать Леся, — не такой: он девушек не режет, только насилует…
Пока Яна переводила дыхание от возмущения — Гнат ведь для нее, несмотря ни на что, оставался воплощением всех добродетелей, к Лесе подошла новенькая.
— Нам пора познакомиться, — твердо выговаривая согласные, сказала она. — Меня зовут Ганна, Ганна Божко. — И протянула руку.
Она приветливо улыбалась, и Леся подумала, что улыбка этой дивчине к лицу: она немного смягчала бросающееся в глаза высокомерие.
— От и добре. Мое имя ты уже знаешь. — Леся небрежно стиснула ладошку Ганны, отметив, что мягкая она, ухоженная.
— Кстати, откуда у тебя этот выговор? — вдруг поинтересовалась она. — Никак не пойму: ни на Львовщине, ни в Закарпатье так не говорят.
Ганна отвела глаза, неохотно спросила:
— А что, заметно?
— Чувствуется.
— В войну служила в немецком учреждении. Скажи, и в самом деле бывают случаи, когда отсюда выходят?
— Не так уж и редко. Чекисты тут лишних не держат, у них с законностью строго. Вот она, к примеру, точно выйдет. — Леся кивнула на Яну, все еще не пришедшую в себя от возмущения. — Попала сюда по глупости, в том и вся вина ее перед Советами. А за глупость не судят, за глупость только предупреждают.
— А ты? — Ганна смотрела пристально, изучающе, будто хотела прочитать ответ в глазах, отгадать его еще до того, как будет сказан.
— Со мной сложнее. Думала я, что попалась крепко. И надежду потеряла. Но свет не без добрых людей. Пока человек живет — все надеется…
— Туманно очень, — разочарованно сказала Ганна.
— А яснее и не требуется. Во всяком случае, нам еще с тобой здесь не один день коротать — наговоримся. Если освободят — то не завтра…
И действительно, дни тянулись серые, однообразные — одинаковые. В камере почти всегда стояла тишина. Изредка горестно вздыхала Янина.
Воля давала о себе знать неясными сигналами автомобильных гудков, газетами, которые каждое утро приносили в камеру. Обычно это была «Радянська Украина» — Ганна прочитывала ее от строки до строки и становилась после этого еще сумрачнее. «Неплохо идут у Советов дела», — пробормотала как-то, вычитав, что успешно восстанавливается Киевский университет и трудящиеся столицы с энтузиазмом восстанавливают Крещатик.
— А чего ж, — охотно согласилась Леся. — Они — сила…
— Ты-то чему радуешься?
— Добрый вечер, дивчинонько! — издевательски поджала губки Леся. — Огнем и мечом пройдем по Украине? Так, кажется, мечталось? Дудки! Мне лично нужна родина, а не развалины от нее… Советы восстанавливают Украину — то добре.
— И сами крепнут. — У Ганны в глазах бушевала ярость.
— Народ хоть в себя придет от военного горя.
— И в большевиков поверит.
— А тот народ, для которого они стараются, давно в них верит.
— Большевичка? — Ганна сжала кулачки, аргументов ей больше не хватало.
— Беспартийная я, — откровенно иронизировала Леся. И сурово, зло оборвала спор: — Хватит, злоба должна не слепить, а силы добавлять.
И Ганна подчинилась ей, перестала спорить.
Иногда Леся пела: знала она песен множество, и голос у нее был хороший, ласковый.
Ганна вслушивалась в песню, становилась еще строже.
«Повий, витре, на Вкраину, де покынув я дивчину…» — ласково упрашивала Леся и даже руки поднимала, будто пробовала, не прикоснется ли к ним отзывчивый ветерок. Но в камере воздух стоял без движения, лишь прорывавшиеся мгновениями сквозь окошко лучи солнца выписывали золотой квадрат на полу. Значит, солнышко уже в зените, скоро время обедать… Леся научилась и без часов, по шумам, которыми наполнена тюремная тишина, по краскам кусочка неба за окошком определять безошибочно время.